Меня очень волнуют книги, фильмы и сериалы о «крушении старого мира».
Даже не самые удачные.
Меня вообще очень волнует тема крушения старого мира.
Я практически дважды пережила «крушение старого мира», и поняла вот что.
«Старый мир» – какой бы он ни был – справедливый или не очень – жил по определенным правилам. «Между правилами» можно изощряться и разруливаться как угодно, но когда упираешься в правила, ты обязан их соблюдать. Переходишь за рамки правил – извини: «кто не спрятался – я не виноват».

Это, в общем, понимают все.
Люди сами себе – не враги: они эти правила приняли как данность и их соблюдают, независимо от того, нравятся им эти правила или нет.
Любой катаклизм, упраздняющий эти «старые правила» – и есть «крушение старого мира».
Несмотря на то, что крушения старого мира происходили невероятно кроваво и безжалостно, но в результате этих крушений – путь и небезболезненно – обязательно устанавливались «новые правила», которые рано или поздно становятся «старыми правилами».
Люди сначала привыкают к ним – с трудом, но привыкают, начинают строить свою жизнь и мир вокруг себя, согласуясь с этими новым правилами, – а пару поколений спустя, люди уже и не знают никаких других правил, кроме этих, которые еще не так давно были «новыми правилами».
И так до бесконечности.

И в этом была та устойчивость миропорядка – хоть маленького, частного, хоть общемирового – внутри которой человеку жить понятно.
Возможно, не всем комфортно, но всем понятно.
И, как сегодня мне становится ясно, – жизнь по понятным правилам – это уже немалый комфорт.
И вот, при моей жизни, наступили времена, когда «старые правила» неукоснительно разрушаются, а новые – не создаются.
То есть, не создаются «общие правила», и каждая деревня или иное сообщество вырабатывает для себя свои отдельные правила, которые люди соседней деревни за правила не считают, нарушают их, и делают это даже с удовольствием – потому что у них свои правила, и они живут, согласуясь только с ними.

Чем такой сюжет может закончиться – очевидно: войной всех со всеми, и новые правила будет диктовать победивший всех.
Что весьма сомнительно, поскольку побеждать всех – это очень длинная (и иногда – очень неожиданная) работа.
Но по-другому не получается, ибо никто ни с кем не хочет договариваться.
Во-первых, потому что «а вдруг я продешевил».

Во- вторых, потому что всегда – либо одна из договаривающихся сторон обманет, либо обязательно найдется штрейкбрехер.
В связи с этим, я хочу напомнить, как создавались и работали американские профсоюзы в первой половине ХХ века. Каким способом профсоюзы в той же Америке первоначально боролись за свои права?
Да очень просто: при помощи мафии.

Как им удалось решить проблему штрейкбрехерства, когда безработный всегда готов занять место бастующего? Да без проблем: переломать ноги штрейкбрехеру, а если не понял, то пристрелить – сперва его семью, потом его самого. Чтоб другим неповадно было.
Иначе профсоюзы просто не смогли бы работать и сохранять своё влияние и свои правила.
Так вот, когда произошло разрушение пост-ялтинского устойчивого миропорядка, всем долго казалось, что правила, отлично действовавшие 40 лет, будут и дальше действовать сами по себе.
Это было глубочайшим заблуждением, «великой иллюзией».

Как только многотысячная советская группировка войск, в центре Европы – группировка варшавского договора – была распущена, а советские войска были самым позорным образом выведены из Германии, – немедленно началось «расширение НАТО на восток».
И никакие договоренности, и никакие обещания тут уже не имели значения: «Мы это делаем, потому что мы можем это делать!».
ООН была структурой, которая тоже функционировала только потому, что в центре Европы стояла огромная боеспособная группировка советских войск. А когда группировки не стало, никто не посмотрел на вето России и еще там кого-то: просто решили, что Югославию надо и можно бомбить – и стали бомбить.
А кто им мог помешать?

Так, в сущности, уже тогда рухнула, сделавшись бесполезной, некогда очень важная международная структура: ООН.
Потому что доброе слово и ружьё всегда работает лучше, чем просто доброе слово.
Сегодня граждане России ностальгически вспоминают времена, когда за один день можно было получить пятилетнюю шенгенскую мультивизу – и катайся себе сколько угодно куда угодно, вообще не думая ни о каких границах. Главное – вовремя сдать все документы и правильно их оформить.
Многие из них очень бы удивились тому, что писатель Стефан Цвейг этим вариантом (розовой мечтой сегодняшнего гражданина РФ) был бы категорически недоволен. И считал бы его позорным и унизительным.
Вот что он писал в своей самой последней (и, как по мне – лучшей) книге «Вчерашний мир. Воспоминания европейца» :
«И в самом деле, ничто, возможно, не свидетельствует о падении человечества после Первой мировой войны более очевидно, чем ограничение личной свободы перемещения человека.

До 1914 года земля принадлежала всем. Каждый отправлялся куда хотел и оставался на сколько хотел. Не было никаких разрешений, никаких санкций, и я снова и снова получаю истинное наслаждение, видя, как удивлены молодые люди, когда узнают, что до 1914 года я путешествовал в Индию и Америку, не имея паспорта и даже вообще не имея понятия о таковом. Ехал куда и когда хотел, не спрашивая никого и не подвергаясь расспросам, не было необходимости заполнять ни одну из той сотни бумаг, которые требуются сегодня. Не было никаких разрешений, никаких виз, никаких справок; те же самые границы, из-за патологического недоверия всех ко всем превращенные сегодня таможенниками, полицией, постами жандармерии в проволочные заграждения, были чисто символическими линиями, через которые человек переступал так же просто, как через меридиан в Гринвиче.

Только после войны началось искушение мира национализмом, и явным проявлением этой духовной эпидемии нашего столетия явилась ненависть к иностранцам или, по меньшей мере, страх перед чужеродным.
Повсюду отгораживались от иностранца, повсюду его игнорировали. Все те унижения, придуманные раньше исключительно для преступников, теперь распространялись до и во время поездки на каждого путешественника. Надо было фотографироваться справа и слева, в профиль и en face, волосы стричь коротко, чтобы было открыто ухо, нужно было оставлять отпечатки пальцев, сначала только большого, а затем всех десяти, сверх того, надо было предъявлять свидетельства, справки о состоянии здоровья, справки о прививках, свидетельство полиции о благонадежности, рекомендации, надо было предъявлять приглашения и адреса родственников, нужны были моральные и финансовые гарантии, нужно было заполнять и подписывать анкеты в трех-четырех экземплярах, и, если хоть одной бумаги в этой кипе недоставало, дело шло насмарку».
Для Цвейга это и было «крушением старого мира».
Это он в Росси после 1917 года не побывал. А то бы не так запел.

Но человек – удивительное животное: он принимает «новый мир». Легко или тяжело – вопрос шестнадцатый. Но принимает. Потому что он постепенно понимает «правила игры», и, независимо от своего к ним отношения, начинает играть по этим правилам.
А следующее поколение, как уже говорилось выше, других правил и не знает: для него эти правила уже и есть «старые правила».
Чтобы было понятнее – поясню.

Ну, представьте себе, что в самом начале нашей эры (означенной Рождеством Христовым), последователи Христа – это малочисленная слабосильная секта, возникшая в рамках иудаизма. Вынужденная скрываться.
Никакого ислама вообще еще в природе нет.
Кругом – язычество. Монотеизм – это только евреи, а евреи в ту пору колонизированы языческим Римом.
В мире всем понятных языческих правил – даже монотеисты-иудеи – и те угроза установленным правилам. А уж христианское вероучение – это даже не угроза, это – прямой бунт.

Только люди почему-то массово отрекаются от старого мира и его старых правил. И сколько старый мир с этим движением ни борется, какую бы жестокость ни проявлял, – а однажды ему пришлось сдаться.
Но это всё – глобальные процессы, которые мне понятны.
И парадигма движения этих процессов – мне тоже понятна.
Но частный человек всё равно живёт своей частной жизнью, принимая новые правила, от которых никуда не деться.
Он не может только смириться с «игрой без правил».

Вот я – тот самый частный человек, для которого мир «игры без правил» – мир катастрофический.
Это, как будто посередине напряжённой шахматной партии один из игроков берёт вдруг баскетбольный мяч, и лупит им со всей силы по шахматной доске. И считается победителем.
Самым ужасным миром без правил для меня в ту пору были 90-е, когда, как в книжке про «Джельсомино в стране лжецов», всё оказалось буквально наоборот: всё, вчера ещё ценное, вдруг объявлялось совершенно не имеющим цены, а вчера ещё позорное и постыдное – оказывалось вдруг правильным и модным.

Могу сказать, что у меня об этом периоде жизни сохранились разные воспоминания – много и плохих, и очень хороших.
Для меня и моей семьи это вовсе не была сплошная чернота, даже напротив; но и светлым раем всё, тогда происходившее, назвать тоже сложно.
И вообще: начало 90-х – это одна песня, середина – другая, конец – третья.
Но мне понравилось то, как сформулировал свое видение итогов этой акции Максим Соколов, и я позволю себе его процитировать:
«До сих пор 90-е остаются довольно болезненным воспоминанием; они были временем максимально острым, когда рушилась старая жизнь и ее самые базовые начала. Процесс затрагивал практически все население России. В этом плане сложно найти этой эпохе аналог. Отрезок, который мог бы вызвать схожий острый резонанс – это эпоха перелома, 1930-е. Но от 30-х нас отделяет более 80 лет. В живых сознательных свидетелей почти не осталось.

Еще Жорж-Жак Дантон сказал, что революция – это сто тысяч вакансий. Это подтвердила французская революция, это подтвердили и девяностые. Якобинская рубилка для кого-то была расправой, а для кого-то – вакансией, в девяностые были и взлеты по карьерной лестнице, и страшные переломы судьбы.
Человек, который сумел занять вакансию, начинает рассказывать человеку, у которого близкие погибли на гильотине, о том, как в эту пору было хорошо.

Это звучит слишком жестко, но именно так случилось во флешмобе девяностых.
Есть восточная мудрость: «Если ты идешь рядом с хромым, то поджимай ногу, чтобы хромота твоего спутника была не так заметна».
Очевидно, люди, которые говорят о своем процветании в девяностые, этой мудрости не знают».
И всё же каждый смотрит на крушение старого мира со своей колокольни.
Герои сериала «Аббатство Даунтон» – со своей, герои «Хождения по мукам» – со своей, герои фильма «Матрица» – со своей, герои сериала «Йелоустоун» – со своей.

Вот и я вижу это крушение не с трибуны бессмысленной ныне ООН, и не с позиций невероятно странного противостояния США и Ирана, а с позиций профессионального кинематографиста, совершенно не понимающего, например, как могло случиться, что потрясающий уровень актерской игры, невероятное, ни с чем не сравнимое актерское богатство, возникшее во второй половине ХХ века, – вдруг улетучилось, незнамо куда, – словно корова языком слизнула.
Про Голливуд точно не знаю, но, примерно, предполагать могу, что причины – ровно те же, что и у нас.
Сегодня, как мне кажется, популярность киноактера перестала зависеть от того, насколько сильно или слабо он сыграл свою роль. Популярность ныне строго зависит от так называемой «медийности».
И талант тут решительно ни при чём.
Если публике день за днём показывать на экране и в телевизоре лошадиную жопу – то через год, или даже меньше, – лошадиная жопа станет кумиром миллионов.
Это, к сожалению, медицинский факт.

Олег Меньшиков в своём фейсбучном блоге задал вопрос об актерском образовании и об актерском дипломе, который выдают все, кому не лень, и всем, у кого достаточно денег, чтобы заплатить за вот эти вот актерские курсы.
Я считаю, что если это всё за собственный, а не государственный счет, то почему нет? Но с очень существенными оговорками.
Если человек готов вступать в тяжёлую и неравную конкуренцию с выпускниками профессиональных творческих вузов с историей, если человек морально готов к тому, что его диплом всегда и везде будет «дипломом второго сорта», если человек готов платить за приобретение «диплома второго сорта» и потом самостоятельно бороться за то, чтобы как-то осуществиться в профессии, – то почему нет?
Мы знаем нескольких выдающихся актеров, пришедших из школьной или студенческой театральной самодеятельности. Кто-то из них всё же потом получил профессиональные дипломы, кто-то «доучивался на площадке», – и в любом случае, «равных стартовых условий» не имел.
А когда все вузы, включая какие-нибудь текстильные или экономические, открывают актерские факультеты, то у меня сразу возникает вопрос: где они нашли

а) мастеров?
Т.е., найти актёра, готового за денежку чего-то там рассказать студентам, – это одно, а найти педагога, который обучит технике профессионального лицедейства, – совсем другое. Их всегда было, – по пальцам одной руки, и их не всегда хватало даже на ведущие профессиональные театральные вузы.
б) преподавателей сцендвижения?
Их всегда было еще меньше, чем мастеров, потому что сцендвижение, – это не физкультура; это, зачастую, даже не обучение движению, а обучение имитация движения. Это совершенно особое искусство, которым сегодняшние актеры почти не владеют.
в) преподавателей сценречи?

Послушайте того же Меньшикова с его идеальной речевой выучкой! Ни одного «проглоченного» звука, ни одного «пропущенного» окончания, блестящее «звукоизвлечение»! Речь даже в быту – чеканная, как на сцене.Ведь это такая речь, которой – только одним её звуком – можно сыграть абсолютно всё! И при этом «дотянуться голосом», – даже шёпотом – до любого угла галёрки.
Сегодня и обученные профи этим почти не владеют, и им всем приходится носить на себе микрофончики, как козе – колокольчики.
Это уж не говоря о мелодике речи, на которую сегодня просто некому обращать внимание: специалистов просто не осталось, а те, кто хоть что-то в этом понимают – нарасхват. И не в вузах, где им платят гроши, а по частным заказам за большие деньги.
Нет педагогов-речевиков даже для вузов с историей, а вы их где возьмёте?

Я уж не спрашиваю о преподах по истории театра, по истории культуры, по русской литературе – не до жиру (а потом спрашиваем – почему актёры тупы и неграмотны, почему у них вместо речи – каша во рту?).
Я тут была вынуждена отказаться от преподавания в очень престижном вузе (не складывался график), и была уверена, что куча уважаемых мною коллег будет счастлива заменить меня на этом поприще. Отказались все до единого: работают столько, что и своё-то не вывозят.
И поэтому я не удивлена, что актерами себя считают выпускники «актерского факультета текстильного института».
И не удивлена тем, что все они – безработные (ну, кроме тех, кто сумел вовремя и удачно окучить влиятельного папика).
Почему если взять на роль простую официантку, она справляется не хуже актёра с подобным дипломом?
Да вот поэтому!

Кстати, в старые времена в театр на работу просто не принимали без соответствующего диплома – и никакую «филькину грамоту» дипломом не считали.
А теперь возвращаюсь к проблеме «крушения старого мира» и жизни в «мире без правил».
Я понимаю, что разрушение культуры в этой системе разрушения классического «мира с правилами» может выглядеть пустяком.
Ну, разумеется, «пустяком», когда где-то на другом конце света производят эвтаназию (т.е., «добровольный уход из жизни») отчаянно сопротивляющейся и кричащей на всю больницу женщине.

Разумеется, пустяком, когда где-то объявляют «жертвой предрассудков» исламиста, зарезавшего христианского священника на глазах у всех.
Разумеется, пустяком, когда повсюду белое называют чёрным, и любое противоречие карается разрушением жизни человека.
Мы живём сегодня в мире без правил, ибо то, что объявляется ныне правилом – нормальный, психически здоровый человек вынести просто не в состоянии.

Но раньше в такой ситуации человеку во спасение хотя бы оставался или мир религии, или «мир грёз» – театр, кинематограф, и в целом – культура.
Но сегодня в мире без правил и культуру довели до уровня общепита столовского сегмента.
А религию в качестве антитезы я пропагандировать не буду.
До неё человеку надо дозреть.
***