Филолог, преподаватель, редактор. Закончила филологический факультет Молдавского государственного университета. В свет вышло несколько книг стихов: «Серебряное зеркало» (2000), «Прикосновения» (2003), «Неловкий ангел» (2010), «Вёрсты дождевные» (2017), а также электронное издание «Про…» (2021).


И здесь порой случается зима

шкатулка

живёшь себе, как многие, – никак,
и думаешь, на мир взирая сверху:
когда никто не нюхает табак,
нелепо уродиться табакеркой
с сюжетом из Прево или Лакло,
затем, чтоб детям было неповадно,
упрятанной на годы за стекло
буфетное, – стоишь себе и ладно.

в очередной какой-то Новый год
или иную праздничную дату
с компанией учёный гость придёт
со степенью не меньше кандидата.
когда тобой похвастают – смотри,
невежеству хозяев усмехнётся,
дотронется до крышки – и внутри
мелодия несложная проснётся,

как дуновенье жизни небылой, –
и при дешёвом свете стеарина
у зеркала, подернутого мглой,
запляшет костяная балерина,
ты имя обретёшь своё и смысл,
и неизбывный ужас запредельный:
сломается однажды механизм,
а ты пустой останешься скуделью.

пастух ведёт овечек по цветам,
его пастушка дразнит, убегая…
под музыкой второе дно, и там
ещё есть кто-то – кто подстерегает.


читая Булгакова

усмехались – не дело,
а поди-ка – сбылось,
и Земля налетела
на небесную ось.

жизнь текла, отдавая,
как обычно, труду
день четвёртое мая
в двадцать пятом году.

ни единого знака
от вселенной – пробел.
хоть бы взвыла собака
или кот зашипел...

по невидимым сколам
люди шли без затей
на работу, и в школу
отводили детей.

длился валко и шатко
и на сторону век,
но менялась осадка,
словно в трюме отсек

переполнился – в миле
от земли по прямой –
то ль космической пылью,
то ль хтонической тьмой.


на пасеке

увязли в монотонном гуде
снаружи ульев и внутри –
и не смекнули, что за люди
пришли, затеплив дымари.

пока ползли осоловело
по коридорам обжитым,
в жестянке каждой что-то тлело
и источало сладкий дым,

и обволакивало клетки
белёсой спящей детворы,
и показалось – те, под сеткой,
нечеловечески добры.

куда-то рухнула работа –
по опустелым кладовым
каталось маленькое что-то
с жужжащим звуком неживым,

и старый пасечник усталый
смотрел, не отвернув лица,
на то, как мы ломали жала
об их железные сердца.


читая Гоголя

Гоголь не Гоголь, а дело, похоже, швах.
кто нас призвал
в завязавшейся заварухе?
панночка, истлевающая на глазах?
Брут, одуревший от ужаса и сивухи?

нас не будили – неслышимое не спит,
не выкликали безликих и безымянных.
так и остались – никто никому не квит,
так и ушли – окаянная с окаянным.

ночь не тиха была, а, как всегда, глуха,
и до того нам обед показался лаком,
что не расслышали дальнего петуха –
вот и застряли в окне
между тьмой и мраком
у алтаря.

…а в кулисе наискосок
кто-то готовится к выходу на поклоны.
брызжет со сцены на публику липкий сок,
клюквенный с виду, а если лизнуть – солёный.


Свет мой солнце

Видишь ли сквозь хмарную тряпицу,
свет мой солнце: испуская крик, 
птица пустельга за белой птицей
гонится – и схватит через миг?
Мураву озябшую щипая,
чабана не слышат рогали…
Темнота по капле проступает,
словно кровь, сквозь трещины земли.

Смирному скоту насыпав дерти,
отошёл хозяин посмотреть,
как на Ратхаусплац смешные черти
будут сквернословить и гореть:
и захочешь – не проскочишь мимо
весело гудящего огня…
Только слышно из сплошного дыма:
«Где ты, Батько? слышишь ли меня?»

Свет мой солнце, отнятое силой
у земли, холодной и сухой, –
пробегает снег неугасимый
по-над человеческой трухой,
и курится, будто кто-то дышит
из последних сил, безлик и нем,
чтобы уловить во мраке: «Слышу!» –
сам уже не ведая, зачем.


пламень

крестились люди: чур-чура –
и слушали, как под рогожей
знобило землю до утра
и разливался жар по коже, –
и снова не убереглись:
подслеповаты и белесы,
из лихоманных трещин ввысь
полезли крошечные бесы,
по трубкам червяных ходов
бежав с родного пепелища –
в подгнившей мякоти плодов
искать себе приют и пищу.

всё успокоилось. но мгла
клубиться начала над садом:
они плевали в зеркала
и роем дули на лампады,
швыряли оземь образа
и в небо тыкали ухватом…
а люди прятали глаза
и говорили: хмарновато,
и тупились, замкнув уста,
когда, со спин сдирая кожу,
погнали скупщики скота
стада былых подобий Божьих,
и шли, не замечая зла –
исполосованное стерво –
глаз не было. в них без числа
плодились бесы – или черви…

… а те, кто из последних сил
держался, видели из окон,
как свет оставшийся чадил,
во тьме свернувшись в лунный кокон,
и, убегая от беды,
грядущей радости во имя,
жгли зачумлённые сады –
и пламень следовал за ними.


Матушка-бузина

Не по колодам пней
считаны дни-рубли...
Нет никого сильней
сбросившей снег земли:
лебедь из рукава,
из табакерки чёрт –
выскочила листва
в тысячу разных морд.

Душки лесной ушко
с грубым продольным швом
слышит: забыть легко
мёртвому о живом –
если земля, то нет
ни пустоты, ни мги:
ходит по травам свет,
так, что слышны шаги...

Вывернувшись – гнедым
из воровской узды –
пьют забродивший дым
каиновы сады,
редкий пчелиный гуд
вьётся по миндалю...
Божьих коровок жгут
и листокоса-тлю.

Ветреный барабан
Бьёт – не даёт забыть:
смётан и мой кафтан
на травяную нить.
Просто игла в руке
матушки-бузины
встала в одном стежке
до навсегда весны.


и здесь порой случается зима

и здесь порой случается зима –
дней десять, а быть может, и пятнадцать –
сначала ледяная бахрома
укроет плечи клёнов и акаций,
потом нагрянет белая орда,
холодным пухом облепив копытца, –
попробует на прочность провода,
дороги спрячет, выгонит стада
сугробов – и в потёмках растворится.

наступит утро первое – впотьмах
пойдёшь по зыби за кошачьим следом,
пока в своих скрипучих теремах
ведут грачи несветскую беседу.
по щиколотку в снежной шелухе,
освободишься от двора – и что же?
увидишь в каждом уличном штрихе,
что города в ушанке и дохе,
как люди утеплённые, похожи.

везде одна и та же тишина
и воздух будто только сорван с ветки,
и сладко спит гудевший дотемна
доходный дом, расчерченный на клетки,
сквозь наметь продирается народ,
и кажется – с пространством разнореча,
знакомый твой из северных широт,
на службу торопящийся, вот-вот
из-за угла шагнет тебе навстречу.


если бы да кабы

да и что нам за дело сейчас,
до того, кем разбужено лихо,
если на небе, высмотрев нас,
запалённая свищет шутиха,
и какой в прорицаниях толк,
если в самую эту минуту
приручённый обманутый волк
разрывает волшебные путы,

если звуки такие слышны,
будто в ярости или от страха
под землёй вострубили слоны
и царапает дно черепаха?
может быть, если бы да кабы…
но разрезана кем-то подпруга,
и пространство встаёт на дыбы,
нас отбрасывая друг от друга.


Честный господин Майер

На окнах розы и столетники –
от злого глаза сторожат.
За ярким низеньким штакетником –
новорождённый райский сад.

Под звуки трубные и лирные
над головами мелюзги
летают ангелы имбирные,
сияют звёзды из фольги.

Уютна маленькая Родина:
работа – рынок – церковь – дом…
Они совсем не знают Одина,
а кто и вспомнит – то с трудом.

Раскрыта книга – Flora Prussica –
как будто снятая с петель…
В шкатулке – вышитая музыка:
стеклярус, шёлк и канитель.

Цветами горними и дольними
украшен праздничный наряд,
пока рунические молнии
не вспыхнут и испепелят…


морской бой

к какому пирсу не причаль –
везде некстати.
держись, кораблик, за печаль,
коль силы хватит.

пусть капитан давно готов
уйти под воду,
один-единственный швартов
ещё не отдан.

стоят на пристани в ружьё
чужие тени.
держись, кораблик, за своё
необретенье,

хотя окрестный берег гол –
мослы да рёбра –
не выпускай из рук подол
земли недоброй.

и пусть снарядам счета несть,
наводчик меткий –
не кончен бой, покуда есть
пустые клетки.


время дикое

не во ржи по колено – по щиколотку в овсе
тёмно-дикое время проносится по-над всем –
заскрипел коростель, прошумел придорожный злак…

… золотой канителью расшила ему чепрак,
скатным солнцем кормила, поила студёной тьмой –
обуздать не по силам, объездить – ни боже мой.
конокрад у колодца, подковщики на плацу –
но оно не даётся ни вору, ни кузнецу.

всё стремительней бег, и всё неразличимей масть:
вороной или пегий – не панствовать, так пропасть,
покуражить немного – да сверзиться на лету
не в траву – в из-под ног уходящую пустоту.


время зимнее

когда разрешено ручную кладь –
и больше ничего – в дорогу взять
и перелёт обратный не обещан,
приходится учиться отпускать
людей, зверей, события и вещи.

на чёрный день припрятанный запас,
как чемодан без ручки, бросит где-то
твоя зима, отставшая на час
от их остановившегося лета.

они уйдут – на слово, запах, звук –
из мира твоего, где всё знакомо,
к иным прикосновеньям добрых рук
и новому теплу другого дома.

и если ты в пути не пропадёшь,
то, может быть, в очередном бедламе
устроишься – и жизнью обрастёшь:
людьми, зверьми, предметами, делами.

то врозь, то вместе, но из пустоты
они взойдут, как вешние цветы,
со всеми разминувшимися квиты –
оставленные кем-то, как и ты,
как и тобой оставленные чьи-то.


сушь

как тебе, девица, спится?
если несладко – не спи.

ходит высокая жница
по приручённой степи,
оборотясь к суховею
ржавым железным лицом.

пахнет пшеница шалфеем,
донником и чабрецом.
прячется хлеб по амбарам:
кто припозднился – сожгли.
смётаны накрепко жаром
серые губы земли.
что-то в небесной копилке
звякнет – и вновь ни глотка,
только трещотка кобылки
да щебетанье сверчка.

перемешались колосья
так, что своих не найдёшь.
лезвие свистнет – не спросит,
кто ты – ячмень или рожь.
дробью, а может быть, дрожью
выбьют наружу – а тут
тихие мельницы Божьи
мелют, как будто прядут.


воля

подстилаешь соломку и дуешь на воду,
но однажды былое уйдёт с молотка.
отпуская надежду, находишь свободу –
и живёшь нараспашку, как степь и река.

оставляешь ключи, разглашаешь пароли –
потому что не может откликнуться: «Свой!» -
тот, в котором срастаются страшная воля
и неловкая нежность ко всем, кто живой;

потому что теперь – ни крыльца, ни порога,
ни меча, ни щита, ни сумы, ни тюрьмы –
лишь охранная грамота Господа Бога
и дыхание, данное небом взаймы.

не жалея, что стали слова сухостоем
и досужие мысли окрасились ржой,
улыбаешься, слыша, как сердце пустое
заполняется радостной жизнью чужой.

но когда за спиной затворяют ворота,
оставляя навек за стеной городской,
поневоле оглянешься – может быть, кто-то
позовёт – или просто помашет рукой.