Помню, во время одной из поездок в Англию я тщетно искала… плакучую иву. Ту иву, которая, как я полагала, непременно должна «плакать» у любого места, связанного с памятью Кэтлин Ферриер. Потому что образ легенды британской оперной сцены навечно соединился с образом этого загадочного и поэтичного дерева. Так уж случилось, что обладательницу одного из красивейших голосов прошлого века называли не только национальным сокровищем, ланкаширским чудом, одиноким ангелом, блистательной инокиней, но ещё и ивой (английской, ланкаширской, прекрасной, плакучей, поющей, одинокой).
Но ивы не было. Ни во дворе лондонского крематория GoldersGreen, где захоронен прах певицы, ни у памятника в её родном Ланкашире. «Думаю, она растёт там», – сказал мне один музыкант, показав на небо. Наверное, он был прав, ведь эта женщина не хотела, чтобы её оплакивали. Даже деревья.

…Будущая оперная звезда была младшей дочкой в семье сельского учителя из Ланкашира. Это была верующая семья – одна из тех редких семей, где не только соблюдают правила благочестия, но и живут «по Евангелию». Детей воспитывали в любви к Богу и музыке, которую родители считали самым щедрым, самым совершенным божественным даром, и поэтому прививали детям не только навыки искренней, «сердечной» молитвы, но и пения, игры на фортепиано. Вся семья пела в церковном хоре.

Кэтлин мечтала стать пианисткой – у неё рано проявилась музыкальная одарённость. Но в четырнадцать лет ей пришлось пойти работать телефонисткой, чтобы хоть немного помочь обедневшей семье. Несмотря на изматывающую ежедневную работу, девочка продолжала упорно заниматься музыкой, один за другим выигрывая престижные музыкальные конкурсы. При этом ещё и солировала в церковном хоре. Как оказалось, неравнодушные прихожане тоже проявляли упорство: они собирали деньги, чтобы оплатить музыкальное образование своей любимой солистки. Когда необходимая сумма была наконец собрана, девятнадцатилетняя Кэтлин поступила на инструментальное отделение Королевской академии музыки.

Однажды на очередном музыкальном фестивале она согласилась поучаствовать ещё и в состязании вокалистов – просто так, на пари с друзьями. В результате, получив сразу две первые премии, пианистка впервые обратила внимание на своё красивое «бархатистое» контральто.
Вскоре судьба преподнесла ей встречу с известным дирижёром Малкольмом Сарджентом, который бережно передал поразившую его провинциалку в руки знаменитого вокального педагога и директора концертного агентства Роя Хендерсона. Так в Англии появилась «некоронованная королева», снискавшая славу лучшей исполнительницы духовной вокальной музыки Баха, Генделя, Мендельсона, Малера. Вспыхнув в 1943 году, её звезда сияла всего десять лет. Но свет от неё будет идти, пока существует мир музыки.

Высокая, стройная, с сияющей «детской» улыбкой и «говорящими» глазами, Кэтлин Ферриер покоряла зрителей не только красотой своего голоса и глубиной проникновения в исполняемый материал, но и удивительной скромностью, искренностью, сердечностью. За «королевской» внешностью публика без труда угадывала благородство души. Этой чистой, строгой, глубоко верующей душе претила даже театральная чувственность, она не хотела «примерять на себя чужие страсти». Поэтому, кроме партий Лукреции из оперы «Поругание Лукреции» Бриттена и Орфея из оперы Глюка «Орфей и Эвридика», Кэтлин так и не захотела спеть ни одной оперной партии. Её стихией была «музыка сфер», исполненная скорбного духовного величия.

Быстрый распад неудачного раннего брака певица посчитала «промыслительным». С тех пор в её жизни не было ни любовных увлечений, ни замужества. Служение музыке она воспринимала как данное свыше счастливое «послушание», как незаслуженную милость Божию. Кэтлин старалась быть достойной этого подарка и потому перечисляла свои гонорары прихожанам храма, которые когда-то помогли ей получить высшее музыкальное образование, одарённым детям из бедных семей, своим нуждающимся родственникам. В неизменных прямых юбках, строгих пиджаках и простеньких «деревенских» шляпках, она была скорее похожа на сельскую учительницу, нежели на «национальное сокровище». CommonDiva («простонародная богиня», «звезда-простушка») – так в шутку называли её друзья, обыгрывая название известной каватины «Castadiva» (целомудренная богиня) из оперы Беллини «Норма».

В 1950 году у Кэтлин Ферриер был обнаружен рак. Она не стала ни лечиться, ни оперироваться, оставшись и в этом покорной высшей воле. В феврале 1953 года она в последний раз вышла на театральные подмостки. Это был второй из четырёх запланированных спектаклей «Орфей и Эвридика» в театре Covent Garden. Спеть в двух оставшихся она уже не смогла. «Chefaro senza Euridice, – сказала Кэтлин притихшему залу. – Потерял я Эвридику». Это уже не было традиционным скорбным Largo – здесь звучало смятение, растерянность, отчаяние; вместо положенной возвышенной просветлённости в голосе певицы слышалась неподдельная боль. «Я потеряла жизнь – такую счастливую, такую короткую. Мне вскоре тоже предстоит пойти этим страшным неведомым путём. Да укрепит меня музыка – как укрепила она Орфея», – должно быть, «говорила» со сцены Кэтлин. Но публика ни о чём не догадывалась, лишь поражалась «необычной трактовке арии». Поэтому, когда 8 октября того же года певицы не стало, англичане отказывались этому верить.

Сегодня в Англии существует Фонд Кэтлин Ферриер, оказывающий финансовую поддержку научным исследованиям в области онкологии и онкологическим больным; ежегодно молодым вокалистам присуждается почётная Премия Ферриер. «А ива?», – спросит читатель. О, это отдельный рассказ.

* * *

Кэтлин Ферриер с детства любила английские народные песни. Тогда ещё в британской провинции (как и у нас) они звучали повсеместно, и дети впитывали их вместе с молитвой «Отче наш» и народными сказками. Что касается Ланкашира, то этот край издавна славился своими певческими традициями. Домашние застолья, как правило, заканчивались многоголосным исполнением баллад о храбрых моряках и вальсами под песню о «милом», находящемся «за морем-океаном» («My bonnie is over the ocean»). Соседки, обменявшись вечером на скамейке новостями, могли затянуть песню «Зелёные рукава», а их мужья в пабе хором клялись в вечной дружбе, постукивая в такт кружками.

С началом Второй мировой войны в Англии (опять же, как и у нас) стали формироваться добровольческие «концертные команды», выступавшие в госпиталях, в цехах военных заводов, в расположении войсковых частей. Отзывчивая Кэтлин принимала в них самое активное участие: она пела народные песни, которые хорошо знала с раннего детства. Пела «на старинный манер» – без сопровождения, просто и трогательно. Организаторы концертов всегда выпускали её «под занавес», поскольку знали, что эту девушку зрители будут просить петь «до потери голоса».

Выйдя на профессиональную сцену, Кэтлин Ферриер вернула Англии её музыкальный фольклор. Она стала включать его в каждый свой концерт, и повествования о «садах Салли», «коварных изменщиках» и «проклятии возлюбленного» зазвучали органичным продолжением «Страстей по Матфею» и «Песни о земле». Она бережно сохраняла эмоциональный строй народной песни, обнажала её живую душу, а следовательно, и душу своего народа. Её главным исполнительским шедевром в этом жанре музыковеды считают песню «Подуй, южный ветер» («Blow the Wind Southerly»), но сама исполнительница больше всего любила «Песню об иве» («The Willow Song») – старинную народную балладу, включённую Шекспиром в «Отелло» в виде песни Дездемоны. «Singwillow, willow, willow» («Пойте иву, иву, иву») – жалобно «плачет» записанный на диск нарочито безыскусный голос всемирной знаменитости.

Что касается ивы, то в британской духовной традиции она занимает особое место. Даже дуб, общепризнанный символ Альбиона, не содержит стольких мистических смыслов, как это нежное «древо-печаль». Ива в Англии прежде всего символизирует погибшую любовь, покинутую любящую душу. Отсюда и не поддающиеся буквальному переводу выражения типа «tosing willow» («петь иву»), то есть оплакивать несостоявшуюся любовь. Тот же смысл имело и выражение «towear willow» («носить иву»): ивовый венок был эмблемой траура по любви. Не только во времена Шекспира, но и позже, ещё и в XVIII веке, такие венки надевали даже мужчины. Их иногда присылали на свадьбы, чтобы напомнить о чьих-то слезах, о чьём-то горе.

В трагедиях Шекспира ивовая ветка зажата в руке стоящей на ночном берегу Дидоны; ива растёт на месте гибели Офелии. «Жалостливую» песню об иве (ставшую «песней Кэтлин Ферриер») поёт служанке Эмилии предчувствующая беду Дездемона. «Несчастная крошка в слезах под кустом / Сидела одна у обрыва. / Затянемте ивушку, иву споём. / Ох, ива, зелёная ива» (пер. Б. Пастернака). «Кончаюсь, с госпожою положите, – скажет потом умирающая от горя Эмилия. – Я тоже иву-ивушку спою».

Ну и, конечно, ива – ещё и символ женской красоты, нежности, незащищённости (но это не только в Англии).
Следует уточнить: плакучие ивы были завезены в Европу с Ближнего Востока лишь в конце XVII века, так что и в старинных балладах, и у Шекспира речь идёт и других разновидностях этого дерева (в 1898 году профессор Роберт Гартиг насчитал их около восьмисот).

Однако ива на Британских островах – не только символ. С древних времён к ней относились как к живому существу – «сестрице», «утешительнице». В народе живёт поверье, что она способна не только сострадать, но и принимать на себя, впитывать человеческую душевную боль. Нужно просто посидеть рядом с ней, погладить её струящиеся, как слёзы, ветви, и она неслышно заплачет вашими слезами, а вы незаметно успокоитесь. «Людская плоть в родстве с листвой, / И мы чем выше, тем упорней. / Древесные и наши корни / Живут порукой круговой», – писал Арсений Тарковский. «Книга Природы безгранична и всеобъемлюща, но она не написана на человеческом языке», – «перевёл» эту мысль на язык философской прозы Артур Кёстлер. Дальневосточные духовные традиции считают природу не только плотью, но и душой мира. Плоть наукой исследована, а что мы знаем о душе, в том числе и деревьев?..

«Willow soul» («ивовой душой») называли исполнительницу «Песни об иве» её поклонники. «Между прочим, её пение исцеляет», – «буднично» обронил однажды отнюдь не склонный к мистике дирижёр Бруно Вальтер. По утверждениям многочисленных почитателей таланта Кэтлин Ферриер, певица и в самом деле врачевала человеческие души: с её концертов люди расходились в состоянии, близком к катарсическому, – умиротворённо-просветлёнными, со счастливыми слезами на глазах, оставляя в зале свои тревоги, страхи, обиды. Именно этим («она всё забирала себе») объясняли потом многие её раннюю смерть, ставшую потрясением для всей страны.

«Побасенки», – сказал бы, наверное, Николай Васильевич Гоголь. «Ничего удивительного», – мог бы заметить доктор биологических наук С.В. Зенин. Под его руководством в лаборатории биофизики Федерального научного клинико-экспериментального центра традиционных методов диагностики и лечения в своё время было установлено, что, в зависимости от характера музыки, которую «слушает» вода, её молекулы ведут себя по-разному. Если звучит классика, духовная или народная музыка, они выстраиваются в стройные ансамбли, похожие на ДНК – молекулы человеческой наследственности, и удерживаются в таком состоянии водородными связями. Не смешиваясь друг с другом, эти ячейки воды перекатываются при её движении подобно шарикам. В замороженном виде они принимают форму очень красивых кристаллов, напоминающих снежинки. Биохимические тесты, проведённые под руководством профессора Зенина, показали, что вода, «озвученная» музыкой великих композиторов и голосами выдающихся певцов, благотворна для здоровья человека: в ней бурно размножаются полезные микробы и чахнут вредные, она повышает иммунитет, подавляет болезнетворные инфекции. А вот под воздействием ритмизированного шума стройные ансамбли водородных связей распадаются, образуя хаотические нагромождения молекул. При замораживании такой воды получаются уродливые ледышки, похожие на колючки или кляксы. Но ведь вода присутствует во всех живых организмах, в том числе и человеческом, и растительном. Нужны ли комментарии?

В Англии почитатели Кэтлин Ферриер считают, что её голос можно расслышать возле любой ивы. Нужно просто подольше побыть рядом с её плакучими ветвями, послушать, как шумят они на ветру, и помолиться о душе, которую называли «ивовой». «Singwillow, willow, willow», – послышится тогда в их шуме неземное «бархатное» контральто. И посветлеет «чёрный» день, и незаметно высохнут слёзы на чьём-то заплаканном лице.